“Памяти друга”. В Лондоне умер ветеран Русской службы Би-би-си Ефим Славинский

0


Правообладатель иллюстрации
Slavinsky Family Archive

Image caption

Ефим Славинский пришел на Русскую службу Би-би-си в 1976 году

В Лондоне в возрасте 82 лет умер Ефим Славинский, переводчик и радиожурналист Русской службы Би-би-си, представитель ленинградской неофициальной культуры 1960-х годов.

Ефим Славинский родился в 1936 году в Киевской области, окончил филологический факультет Ленинградского университета, работал переводчиком с английского языка. В 1976 году эмигрировал из СССР, с 1976 по 1997 год работал на Русской службе Би-би-си в Лондоне.

Журналист Наталья Рубинштейн, также много лет работавшая на Би-би-си, вспоминает своего коллегу и друга.

“Памяти друга”

13 августа, утром, в больнице, во сне, умер Ефим Славинский. Человек, которого я знала практически всю свою взрослую жизнь.

В начале 1957 года, когда мы познакомились, мне было 19 лет, ему – 21 год. Он был приезжий, из Киева, поступил учиться в Ленинградский технологический институт холодильной промышленности. Но проучился там недолго – больно уж они друг другу не подходили, Славинский и Холодильный. Потом он вроде долгое время нигде не учился, перебивался с хлеба на квас, женился, разженился, раз, другой…

Потом вдруг оказалось, что этот провинциал, с трудом и долго изживавший в своем произношении южное фрикативное “г”, вхож во все самые крутые молодые компании и причастен ко всякому интересному событию в городе. Начитан он был феноменально – даже для нашего поколения послевоенных зазнаек, которое Бродский самонадеянно назначил “самым читающим советским поколением”. Самонадеянно, но небезосновательно.

У Ефима был младший брат, смыслом жизни которого была не книга, а мяч, он был подвинут на футболе. Фима описывал его как редкую человеческую особь: “Понимаешь, за всю жизнь он прочёл одну книгу – “Васёк Трубачёв и его товарищи”! В Киеве его одноклассником был некто Имре Серени – человек, которого мы узнали впоследствии – в его и наши взрослые годы – как выдающегося филолога Омри Ронена.

Ефим говорил, что при знакомстве был поражен: впервые он встретил мальчика, прочитавшего больше книжек, чем он сам. Но Омри Ронену академическая среда и обширная библиотека были выданы при рождении. Ефим свое книголюбство и книгознатство добыл единолично сам. Отец его был, если не ошибаюсь, типографский рабочий. Многолетняя переписка Славинского с Омри Роненом продолжалась до самой смерти Ронена.

Как обозначить роль и место Ефима Славинского в молодой литературной среде 60-х годов города Ленинграда? Стихов он не писал. Ни прозы, ни воспоминаний не оставил. Меж тем, место его было значительно. Ярчайший представитель среды, как бы срез поколения. Я думаю, если прибегнуть к исторической параллели, из пушкинской колоды выпадет нам карта – Петр Павлович Каверин, собутыльник Пушкина, которого тот откомандировал в приятели Онегину, сопроводив двустишием: “В Talon помчался. Он уверен, что там уж ждёт его Каверин…” У Пушкина Каверину посвящено несколько стихотворений. И пушкинская формула каверинского характера без труда прикладывается к портрету моего ушедшего приятеля: “Друзьям он верный друг, красавицам мучитель, – и всюду он гусар”.

Конечно, в фимином штатском обиходе было много гусарского, и про верного друга своих друзей и мучителя красавиц – тоже с подлинным верно. Красив он, по-моему, был отменно. Впрочем, все они были тогда красавцы, все они – прав Окуджава – поэты. Стихов он знал смолоду несметное количество. Читал их отлично. Как никто. И едва появившийся новый текст приятеля-стихотворца немедленно с машинописного листка перекочёвывал в его бездонную память – навсегда.

“Ахматова всегда говорила: “Я – хрущевка”. Ефим Славинский – об Анне Ахматовой

Он был дружен со всей ахматовской четвёркой. И со всем их окружением. И с окружениенм их окружения. В раннюю пору он шел по жизни в некотором сиянии и даже угаре успеха, особенно успеха у женщин. И еще – он был свободен, свободнее всех, кого я знала: свободен от денег, от благополучия, от семейных вериг, от долгих привязанностей, даже от желания славы… Иногда казалось, что его прославленные и знаменитые друзья ревнуют его к этой абсолютной незавербованности.

Об этом, в сущности, была сложена эпиграмма: “Свистит налево, плюёт направо, всегда без дела Славинский Слава”. Слава – это было прозвище, как часто бывает, образованное от фамилии. Ему нравилось.

Это он, Славинский, завёл у нас в городе моду на польский, то есть учить для расширения свободы польский и читать по-польски. Ему это было нетрудно при его владении украинским. И из-под его руки мои знакомые читали в 60-е годы польские журналы, а еще “По ком звонит колокол”, многажды рассыпанный в советском наборе, а еще недоступный трактат “Миф о Сизифе” – то, что продавали в книжном магазине стран народной демократии на языках этих стран и что к нам не пропускали по-русски.

О его лингвистической одаренности следует сказать отдельно. В конце концов, он закончил английское отделение филологического факультета. Но к моменту получения диплома он уже владел языком совершенно свободно. Когда я после многолетнего перерыва встретилась с ним вновь на Русской службе Би-би-си, где мы проработали бок о бок почти 30 лет, я сразу вспомнила этот славкин фокус. У него в руках книга. Он читает вслух. И вы, если не видите обложку, никогда не сможете сказать – русская книга перед ним или английская. Читает, то есть переводит, “с листа”, как играл бы пианист-виртуоз, без оговорок, без поправок, без помарок.

Media playback is unsupported on your device

Ефим Славинский в гостях у Севы Новгородцева

У него в молодые годы было много приятелей-иностранцев из числа стажеров, студентов и аспирантов.

Он принимал их у себя, приводил с собой в гости к другим, и, может быть, вам сегодня это кажется обычным делом, но это было совершенно не так в 60-е годы в Леинграде. Иностранцы и иностранки считались носителями заразного западного духа, противопоказанного правильной советской молодежи. Фима снимал комнату в коммунальной квартире. У него, великого аккуратиста, собрался самодельный стеллаж из книг, пришедших с запада, русских и английских.

Возле двери под ковриком лежал ключ, и всякий – из посвященных – мог зайти почитать даже в отсутствие хозяина. По сути это была общедоступная вольная библиотека тамиздата. Кончилось это так, как только и могло кончиться, и как – параллели очевидны – могло бы кончиться и сегодня: в 1969 году при обыске у него нашли заранее подложенные наркотики, судили вместе с его двоюродным братом и законопатили в лагерь на четыре года.

Я была на этом суде. Грубость обращения судьи с обвиняемыми и свидетелями (среди которых был Константин Азадовский) была запредельная. Их недослушивали, обрывали и одергивали криком. Но девушки, которых обвинение вызвало в суд, чтобы подчеркнуть аморальный облик Славинского, девушки не подкачали – ни одна не дала нужных суду показаний.

Правообладатель иллюстрации
Slavinsky Family Archive

После суда меня увезли в больницу – что-то внутри меня оборвалось…

Когда Ефим вышел на свободу, я уже не жила в России. Мы встретились вновь в Лондоне, на Би-би-си, в 1985 году. Нина Стависская, общая наша приятельница, в первый же день сказала мне чуть насмешливо: “Я тебе скажу страшную вещь: они тут все серьёзно относятся к своей работе. И Славка тоже”.

Другая реплика другого общего знакомого звучала так: “Ваше Би-би-си превратило битника в клерка”.

У Славинского на Русской службе была репутация классного переводчика, асса новостей, которые он мог зачитать в эфир по-русски при случае и без предварительного перевода. Он выпустил в эфир несколько больших радиоантологий поэтов русского зарубежья (сейчас они выложены в электронной библиотеке Андрея Никитина-Перенского ImWerden).

Он был одним из лучших чтецов на Русской службе Би-би-си. Мне кажется, никто и никогда не читал лучше него поэму Венедикта Ерофеева “Москва-Петушки”. К сожалению – так бывает на радио – пленка эта утрачена: ищем давно, но не можем найти…

К польскому и английскому он добавил еще итальянский. И, если возникала необходимость, справлялся с немецким и французским, хотя утверждал, что без блеска.

Переписка его с друзьями была обширна. Читал он по-прежнему прорву. “Я последний русский читатель, – говорил он. – Все остальные – писатели”. Он очень остро чувствовал политический расклад сил в Великобритании и в мире.

В Лондоне у него был дом и семья: жена Алина и мальчики-близнецы Миша и Даня.

Всегда я держала в голове намерение отправиться к Славинскому с магнитофоном, раззадорить его и записать рассказы о Ленинграде 60-х. Память у него была цепкая. Он отбивался: еще не время. Мало-помалу отбиваться перестал. Но тут-то и оказалось, что время вышло…

Последние годы он был сильно болен. Дышал с трудом. Не выходил из дома. Однако страстного интереса к жизни не терял. И он совсем-совсем немного не дожил до появления внука. Увы!

Когда в начале июня он вернулся домой из больницы после почти полной отключки, прямого массажа сердца и прочего… Он почти не мог говорить, но взял трубку и прохрипел: “Это счастье, что меня откачали”.

Договорились повидаться.

Нельзя было откладывать.



Оригинал новости

Оставьте ответ

Ваш электронный адрес не будет опубликован.

This site uses Akismet to reduce spam. Learn how your comment data is processed.