В литературном музее открылась выставка «Русские писатели как зеркало революции 1917 года»Фразами русских писателей, произнесенными в 1917-м, открывается каждый из 12 разделов выставки «Двенадцать. Русские писатели как зеркало революции 1917 года», открытой Государственным литературным музеем в Доме Остроухова в Трубниках.

читайте также

«Это невозможно оценить, таких масштабов история еще не знала». «Стало понятно, что это начало, что революция будет долгой, безумной и кровавой»…
Восторг и ужас, растерянность и готовность к действию — где как ни в писательских душах было запечатлеться этим чувствам, пережитым тогда всей страной? Запечатлеться — и отразиться в их статьях, стихах, дневниках. При подборе героев выставки ее кураторы ориентировались не только на яркость имен — но и на яркость этих отражений. И выбрали Маяковского и Бунина, Блока и Гиппиус, Вертинского и Демьяна Бедного, Луначарского и Ремизова, Волошина и Цветаеву, Брюсова и Горького.
«Двенадцать» начинается с «Двенадцати», полос газеты «Знамя труда», занятых поэмой Блока, и рядом на пожелтевших фото — поэт, заседающий в Чрезвычайной комиссии «По расследованию деятельности бывших министров». Вокруг стенда с подлинниками анненковских рисунков к поэме — плакаты с цитатами из нее с призывами держать революционный шаг.
Поступь семнадцатого отдавалась в душах писателей очень по-разному. «За шкапом две морды — уши ослиные, борода козья, а глаза умные песьи…» — это перевод с каллиграфического на русский страницы из «Огневицы» Алексея Ремизова. Ремизов страшился революции, ее стихия, рушащая все вокруг, наполняла его мифологию инфернальностью. Под стеклом на выставке — настоящее сокровище, недавно пополнившее музейные анналы — ремизовский дневник тех лет, полный впечатлений о пережитом.
Революция гремела на улицах, сносила былые карьеры и воздвигала новые, сооружала на бумаге дворцы и рождала проекты, один другого фантастичнее. Масштабы происходившего кружили голову. Валерий Брюсов, со свойственным ему еще на заре символизма организаторским пылом, возглавил в 17-м Комиссариат по регистрации произведений печати — и вот черновики писем в губернии, написанные его идеальным почерком, он добивается исполнения своих распоряжений. Луначарский, как мог, боролся с безумной идеей перепрофилирования фарфоровых заводов на производство изоляторов для высоковольтных линий. И выставку украсили фарфоровые шахматы работы Натальи Данько, подаренные наркому благодарными заводчанами: красные пешки в образе работниц с серпами и снопами строем идут освобождать своих черных собратьев, пешек — рабов в цепях.

читайте также

Кураторы свели вместе персоны, противоположные по духу, певшие революции осанну — и плачущие над ее жертвами. Вирши Демьяна Бедного звучат на фоне его плакатов про попов и Колчака — и тут же Вертинский поет «Я не знаю, зачем и кому это нужно» и вспоминает, как он, исполняя этот реквием, «подойдя к краю рампы, бросал слова, как камни в публику…» Вторым из 12 стал Горький, чье пространство оформлено полосами «Новой жизни» с его «Несвоевременными мыслями», призывающими не забывать о том, ради чего «невыносимые испытания» бунта надо выносить.
А в одном зале с Горьким — унесенный от кровавой конкретики в выси чистой революционной борьбы Маяковский с эскизами костюмов «чистых» и «нечистых» героев «Мистерии-буфф». В этой работе он вдохновенно сводит тканевые аппликации с акварелью, тушь с кусочками металла, закрашивает, тонирует и вращает циркулем, уходя в сферы, которые другим откроются лишь через десятки лет.
— Когда же — во времена потрясений или в годы спокойствия — появляется высокое искусство? — вопрошал на вернисаже директор Литературного музея Дмитрий Бак. — Ответ, увы, напрашивается определенный — чаще всего именно потрясения и несправедливости приводят его за собой!

Источник новости